ГЛУБОКИЙ ЭКСТАЗ

      Весной 1937 года К. с Раджагопалом находились в Риме. Муссолини запретил проведение любых публичных бесед в Италии, поэтому встречу с К. организовали в доме графини Рафони. Здесь он повстречал Ванду Пассильи, в дальнейшем сыгравшую заметную роль в его жизни.
       Она была дочерью Альберта Пассильи, известного во флорентийских кругах аристократа – землевладельца, основателя двух известных музыкальных обществ, имеющих контакты со всеми выдающимися музыкантами того времени. Сама Ванда профессионально играла на пианино. В 1940 году она выйдет замуж за маркиза Луиджи Скаравелли, прекрасного музыканта, занявшего должность профессора в Римском университете. После первой встречи отец и дочь Пассильи пригласили К. побывать у них дома в Иль Леццио над Фиезоле. В будущем К. остановится там не раз, когда Ванда с братом унаследуют родительский дом.
       В то лето в Оммене у К. впервые был приступ сенной лихорадки, возобновлявшийся время от времени до конца его жизни. Как обычно, случился приступ бронхита. К. с облегчением вернулся в Охай, где отдыхал зимой 1937 – 8 г.г., не встречаясь ни с кем, кроме Раджагопалов. «Я заинтригован тем, что открываю в себе самом, – писал К. леди Эмили, – много мыслей, и я медленно подыскиваю для них слова и выражения. Это глубокий экстаз. Зрелость, которую нельзя торопить, нельзя искусственно подгонять. Вот что приносит полноту, реальность жизни. Я наслаждаюсь покоем и медитацией без всякой цели".
       Возможно К. впервые упомянул о том, что было для него «реальной медитацией», «когда делаешь неожиданные и удивительные открытия в себе самом» без цели и направления. В такие мгновения ум его был наиболее остр, пытлив и подвижен. Медитация в традиционном смысле этого слова – как успокоение души путем фиксации на слове или предмете, изобретение новых способов – для него было безжизненно и бесполезно.
       Весной 1938 года зародилась наиболее вдохновляющая дружба, возникшая в результате встречи К. с Алдосом Хаксли. В феврале того года Джералд Херд, проживавший в Калифорнии друг Хаксли, попросил разрешения приехать, чтобы встретиться с К. В то время Хаксли находился в больнице, и из-за этого лишь в апреле Херд привез Хаксли и его жену Марию, бельгийку, в Охай (чета Хаксли с сыном приехали в Калифорнию в 1937 году). Между К. и Хаксли сразу возникло взаимопонимание. В ноябре Хаксли начал курс лечения глаз по методу глазных упражнений, разработанный американцем, доктором У. Х. Бейтсом. Позднее К. регулярно применял этот метод, не из-за болезни глаз, а в порядке профилактики. Трудно сказать, помогло ли это, но К. никогда в жизни не носил очков.
       Поначалу интеллектуальный блеск Хаксли внушал К. благоговейный страх; когда он узнал, что Хаксли был способен пожертвовать своим знанием ради мистического опыта, не спровоцированного наркотиками, он понял, что может говорить с ним о том, что называл «своим духовным опытом». Называя себя в третьем лице, К. описал прогулку с Хаксли так: «Он (Хаксли) был необычным человеком. Он мог говорить о музыке, как современной, так и классической, мог подробным образом объяснять влияние науки на современную цивилизацию; он был, разумеется, начитан по философии - Дзен, Веданта и, естественно, буддизм. Гулять с ним было наслаждением. Он разговаривал о растущих вдоль тропинки цветах, и, несмотря на близорукость, где бы мы ни проходили мимо холмов в Калифорнии, мог назвать пробегавшее поблизости животное, развивая мысль о разрушительной природе современной цивилизации и насилии. Кришнамурти помогал ему пересечь поток или яму. Между ними возникло странное отношение друг к другу – привязанность, предупредительность, понимание без слов. Они часто сидели вместе, не произнося ни звука.»
       Последний, пятнадцатый по счету лагерь в Оммене состоялся в августе (после германской оккупации Голландии в 1940 году, он использовался как концентрационный лагерь). 1938 год был годом мюнхенского кризиса. Конечно, К. был пацифистом. В тот год Раджагопал не сопровождал К. в Индию. Его место занял старый друг по Пержину В. Патвардхан, (известный как Пат). В Бомбее, куда они прибыли 6 октября, К. узнал, что индийские друзья «погрязли в мелочных политических склоках». Некоторые из них, последователи Ганди, находились в тюрьме. К. несколько раз встречался с Ганди, но не восхищался им; К. всегда был далек от политики. Он не видел разницы между германской агрессией и британским империализмом. «Прибрав к рукам полмира, – писал он леди Эмили, – британцы могут себе позволить быть чуточку менее агрессивными; хотя в глубине души они такие же жестокие и алчные как любая другая нация.» В ноябре, пребывая в Индии, он снова писал:
       «Я вполне согласен, что для бедных евреев наступило ужасное и унизительное время. Безумие какое-то. То, что человеческое существо принуждают вести скотскую жизнь, отталкивающе; наиболее жестоко и бесчеловечно обращаются с каффирами; брахманы из некоторых южных мест потеряли всякую человечность в отношении неприкасаемых; белые и коричневые бюрократы – управляющие землей – не более, чем автоматы, претворяющие в жизнь грубую и глупую систему; плохое время наступает для негров американского юга; одна доминирующая раса эксплуатирует другую, примеров тому много. Нет ни причины, ни благоразумия, кроме алчной жажды власти, богатства и положения. Трудно отдельному человеку быть не втянутым в водоворот ненависти и смятения. Нужно быть личностью, здравомыслящей и уравновешенной, не принадлежащей ни к расе, ни к стране, ни к идеологии. Тогда только в мир возвратятся здравомыслие и покой.
       Позже он писал: «Легко проклинать Гитлера, Муссолини и им подобных, но эта жажда владычества и стремление к власти практически в сердце каждого; отсюда войны и классовые противоречия. Пока источник не очистится, останутся смятение и ненависть.»
       В добавок к поездкам по глубинкам Индии, выступлениям с беседами в конце года, К. посетил вторую основанную им школу Раджхат, вблизи Бенареса, которую официально открыли в 1934 году; отсюда в начале 1934 года он отправился в Долину Риши; одна школа на реке, другая в горах, каждая по – своему очень красива, излюбленные К. два уголка в Индии. 1 апреля он отплыл вместе с Патом из Коломбо в Австралию и Новую Зеландию. Когда он наконец вернулся в Охай, Пат вернулся в Индию, где внезапно скончался от мозгового кровоизлияния. Еще один друг ушел. Нитья, Джаду, Пат – старых друзей остается все меньше.
       В 1939 году К. не покидал Америку из-за опасности войны; последующие девять лет ему пришлось провести с Раджагопалами практически безвыездно в Охай. Когда в мае 1940 года Гитлер опустошил Голландию и Бельгию, К. почти не имел вестей от многих голландских друзей; до него едва доходили новости из Индии; Франция капитулировала 22 июня. Семейству де Манциарли удалось бежать в Соединенные Штаты, а Сваресам – в Египет. К. стал давать групповые беседы, проходившие дважды в неделю в Охай и Голливуде. Он часто виделся с четой Хаксли. (Пацифизм К. смягчил вину, которую чувствовал Хаксли из-за своего прибивания в Калифорнии во время войны). Весной 1940 года К. дал 8 бесед в Дубовой Роще; когда же он стал проповедовать пацифизм, говоря: «Война внутри вас – вот война, которая должна беспокоить, а не та, что вне вас», многие из присутствующих ушли в раздражении. В конце августа он поехал в Саробюо к Логансам, организовавшим для него встречу; это было его последнее публичное выступление вплоть до 1944 года.
       В 1941–42 г.г. вместе с Раджагопалами К. дважды съездил в национальный парк секвой, находящийся в 250 милях от Охай на высоте 6000 футов, где, говорят, некоторые секвой достигли возраста 3000 лет. В середине второй поездки, в сентябре 1942 года, Раджагопалы вынуждены были возвратиться в Охай, поскольку Радха приступала к занятиям в школе. Они оставили К. одного в бревенчатой хижине еще на три недели, где он сам себе готовил пищу, совершал ежедневные прогулки по десять миль, медитировал по 2–3 часа в день, видел много диких животных. Пребывание в одиночестве, которое страшно нравилось ему, столь любившему уединение, произвело на него такое впечатление, что он описал его в нескольких своих книгах, повествуя о дружбе с белкой и опасной встрече с медведицей и ее детенышами. Это было одним из его очень немногих неизгладимых воспоминаний.
       Когда Америка вступила в войну (7 декабря 1941 г. японцы бомбили Перл Харбор), у К. возникли трудности с продлением американской визы. Принимая во внимание его антивоенную пропаганду, оказалось чудом, что ее продлили; в Америке не хватало еды, резко возрос прожиточный уровень, а бензин стали давать по норме. К. и Раджагопал выращивали овощи, держали пчел, цыплят и корову. В Охай К. ежедневно отправлялся на прогулку один. Он сообщал леди Эмили, что ведет «необыкновенно насыщенную внутреннюю жизнь, очень плодотворную и радостную.» Но леди Эмили, для которой война отозвалась потерей двух внуков, писала к нему с горечью, обвиняя его в бегстве от всего этого ужаса. Он ответил ей 14 апреля 1942 года:
       «Не думаю, что зло преодолимо жестокостью, муками и порабощением; зло преодолимо только чем-то, что не находится в сфере зла. Война порождена нашим так называемым миром, представляющим собой цепь ежедневных жестокостей, эксплуатации, узости и т.п. Без изменения ежедневной жизни мы не обретем мира, а война есть ясное проявление ежедневного поведения. Не думаю, что я бежал от ужаса, но ведь ответа, окончательного ответа в насилии нет, кто бы ни держал в руках оружие. Я нашел ответ, но не в мире, а вне его. Не быть привязанным, истинная непривязанность, которая приходит из стремления или бытия в любви и понимании. А это очень трудно и очень не легко достижимо. На уик-энд приезжали Хаксли с женой. Были длительные беседы об этом и о медитации, которой я занимаюсь в последнее время.»
       Проведенные вдалеке от перипетий войны годы оказались бесценными для К. как Учителя. Ему оказал помощь Хаксли, побудивший К. начать писать. К. писал лучше, чем говорил. Несмотря на многолетний опыт, он не стал хорошим оратором, хотя в его беседах сквозило много обаяния, которое очаровывало присутствующих. К. однажды записал слова Хаксли: «Почему вы ничего не пишете? «Я попробовал и показал ему. Он сказал: «Это прекрасно, продолжайте! «Поэтому я продолжаю. «С тех пор К. вел ежедневные записи. Очевидно, он показывал Хаксли начало «Комментариев к жизни», хотя книга не была опубликована вплоть до 1956 года. Она последовала за двумя другими книгами, выпущенными известными английскими и американскими издателями.
       «Комментарии к жизни» – собрание коротких отрывков из личных интервью, которые даны в различных частях мира. Каждый отрывок начинается описанием человека или группы людей, которые посещали К. Для того, чтобы придать интервью анонимность, К. «смешал» их. В результате саньясины оказались в Швейцарии, а явные европейцы сидят, скрестив ноги, в Индии. Книга начинается великолепными словами: «На днях три благочестивых эгоиста посетили меня. «В другом отрывке К. пишет о любви: «Мысль неизменно отрицает любовь. Мысль основана на памяти, а память – это не любовь... мысль неизбежно порождает чувство собственности, обладания, которые сознательно или подсознательно формируют ревность. Где есть ревность, там нет любви; в то время как для многих людей ревность – показатель любви... Мысль «- величайшая помеха для любви.» В другом месте он рассуждает об отношении между любовью и мыслью:
       «Мы наполняем сердца понятиями рассудка, и поэтому они становятся Пустыми и выжидающими. Именно рассудок цепляется, завидует, держит и разрушает... Мы не любим, ради любви; мы молим, чтоб нас Любили; мы даем, чтобы получить, что есть щедрость рассудка, а не Сердца. Рассудок стремится к определенности, безопасности; может ли Любовь определяться рассудком? Может ли рассудок, сущность которого время, ухватить Любовь, которая есть вечность?»
       Неизвестно когда К. написал первую книгу «Образование и смысл жизни», вышедшую в 1953 году. На стр. 17 книги он говорит: «Невежественный человек – это не тот, кто не учился, а тот, кто сам себя не знает; образованный человек глуп, если полагается на книги, знания, авторитет, в надежде получить понимание. Понимание приходит через самопознание, что есть осознание всего психологического процесса. Таким образом, образование в подлинном смысле есть понимание самого себя, поскольку в каждом из нас собрана вся полнота существования.»
       Вторая книга «Первая и последняя свобода», опубликованная в 1954 году, с длинным предисловием Алдоса Хаксли привлекла больше людей к учению К., чем предшествовавшие публикации. В ней раскрыт целый спектр учения К. вплоть до неизвестной даты, когда она была написана. Его бескомпромиссный отказ от утешения – важная черта, которая коренным образом отличает его от других религиозных учителей. Он отказывается стать нашим гуру; он не скажет что надо делать; он просто держит перед нами зеркало, указывая на причину насилия, одиночества, ревности и всех других несчастий, терзающих человечество; он говорит: возьмите это или оставьте. И большинство оставит, по вполне понятной причине, что не найдет удовольствия в этом. Наши проблемы решаются не кем-то, а нами самими.
       К. возобновил беседы в Дубовой Роще в Охай в течение десяти последующих воскресений летом 1944 года. Несмотря на нормированное распределение бензина, люди со всей страны приезжали туда, ища личной встречи с К. Человеку, задавшему вопрос: «Что делать с теми, кто совершал ужасы в концентрационных лагерях?» К. отвечал: «Кто накажет их? Разве не бывает судья так же виновен, как и обвиняемый? Все мы строили нашу цивилизацию, каждый внес свою долю в ее несчастья... Громко крича о жестокостях другой страны, вы думаете, что избежите их в своей собственной.»
       Можно посочувствовать другому присутствовавшему, который сказал: «Вы наводите уныние. Мне же необходимо вдохновение. Вы не наделяете нас мужеством и надеждой. Разве неверно искать вдохновения? «
       Суровый ответ К. никак не мог ободрить спрашивавшего: «Почему вы нуждаетесь во вдохновении ? Не потому ли, что вы пусты, неуверенны и одиноки? Вам хочется заполнить одиночество, эту ноющую пустоту, вы, должно быть, искали пути ее заполнения, и опять хотите бежать, придя сюда. Этот процесс тщательного сокрытия одиночества вы называете вдохновением, но тогда вдохновение становится просто стимуляцией, за которой неизменно наступают скука и невосприимчивость.»
       Подлинный отчет о беседах 1944 года, напечатанный в Индии, в следующем году был издан Корпорацией трудов Кришнамурти, в которую преобразовали управление Ордена по печати. С тех пор К. перестал редактировать свои собственные беседы. Корпорация была благотворительной, как и управление Ордена по печати организацией, единственной задачей которой было способствовать распространению учения К. по всему миру. Членами попечительского Совета состояли К., Раджагопал и еще трое. Позже, к сожалению, К. вышел из совета, поскольку терпеть не мог заседаний по финансовым вопросам; президентом корпорации стал Раджагопал. Все пожертвования для поддержки дела Кришнамурти поступали в эту международную организацию.
       Через 20 лет, в сентябре 1946 года, открылась, наконец, школа, построенная на земле в верхней части долины Охай, которую для этой цели купила в 1926 – 27 г.г. миссис Безант. Это была небольшая средняя школа совместного обучения, названная школой Счастливой Долины; школа финансировалась Ассоциацией Счастливой Долины, тремя первыми попечителями которой были К., Алдос Хаксли и Розалинда (она управляла школой). К. планировал покинуть Охай сразу после открытия школы, чтобы отправиться в Новую Зеландию, Австралию и Индию, но за несколько дней до отъезда планы рухнули, т.к. он заболел почечной инфекцией. К. был прикован к постели два месяца. В первый месяц боль была сильной; в целом на выздоровление ушло более полугода. У К. сохранилось смутное, неточное воспоминание о болезни. «Я был болен полтора года», – скажет он в 1979 году, – сильно болен. Врач был, но ничего не прописывал.» Поскольку К. отказался лечь в больницу, за ним ухаживала Розалинда; вероятно он сам отказался от медикаментов, опасаясь их влияния на чувствительность тела, хотя он не чувствовал, что боль эту надо терпеть, как раньше он терпел боль, вызванную «процессом.»
       Теперь планы К. зависели от того, продлят ли ему визу. Когда 15 августа 1947 года Индия обрела независимость, К., как все индусы и мусульмане, оказался перед выбором – либо сохранить Британский паспорт, либо получить свой национальный. Хотя К. считал национальную принадлежность одним из наибольших зол, ему, естественно, был необходим паспорт для поездок, и он остановил выбор на индийском гражданстве. Он не мог поступить иначе, поскольку многие его друзья страдали, борясь за свободу. Визу продлили, что дало возможность остаться в Охай для восстановления сил вплоть до сентября 1947 года. Затем он выехал в Индию через Англию, отказавшись от поездки в Новую Зеландию и Австралию.
       В Лондоне К. провел три недели у леди Эмили (ее муж скончался от рака легких в 1944 году). Они не виделись девять лет, и ее негодование улетучилось, когда она увидела его. Ему было 52, а ей 73, и хотя они переписывались все реже, вплоть до своей смерти в 1964 году, она продолжала всей душой любить его. На уик-энд они приехали ко мне и моему второму мужу в дом в Сассексе. Я пригласила Map де Манциарли, которая приехала в Англию, чтобы встретиться с ним, поскольку он не собирался ехать в Париж. Конечно, он постарел; несмотря на седину в волосах, он был так же красив, также неизменна его индивидуальность. Он был, как всегда, нежен, полон страстной жажды жизни, с теми же безукоризненными манерами и прирожденной учтивостью. Мы сидели за завтраком в халатах, разговаривая и смеясь, что напоминало ему о старых временах, когда мы отдыхали вместе с Нитьей. Он не помнил Эрвальда или Пержина, «процесса», который там шел, но у него остались отдельные воспоминания о счастье и веселье, которые у нас были. Он спрашивал меня, как выглядел Нитья, и был удивлен, когда узнал, что он слегка косил.
       К. так долго находился запертым в Охае с Раджагопалами, которым было свойственно запугивать его, что, казалось, вздохнул с облегчением, вновь обретя свободу и право путешествовать. Без сопровождения он улетел в октябре в Бомбей – первый его перелет в Индию, где оставался 18 месяцев. Поездка была решающей, так как он познакомился с новой группой последователей, которые до конца его жизни оставались избранными товарищами и неоценимо помогали его делу в Индии.
       Из группы выделились впервые познакомившиеся с ним две, обе замужние сестры – Пупул Джаякар и Нандини Мехта, дочери В.Н. Нехты (однофамильца мужа Нандини) брахмана–гуярати, известного члена Индийской Государственной службы, исследователя санскрита и персидского. Он умер в 1940 году. Его вдова, долгие годы находившаяся на государственной службе, жила, как и дочери, в Бомбее. Младшая дочь Нандини была несчастна в браке с Багваном Мехтой, сыном сэра Чунинам Мехты, приверженца К. еще до войны, от которого имела троих детей. Сэр Чунинам познакомил Нандини с К. во время его приезда в Бомбей; она попала под его влияние, и вместе с деверем стала посещать его беседы. Несколько месяцев спустя она сообщила мужу, что хочет вести безбрачную жизнь. После отъезда К. из Индии она обратилась с ходатайством в Верховный суд Бомбея о разделении с мужем и опеке над детьми в возрасте девяти, семи и трех лет на основании жестокого обращения мужа. Муж ее отрицал вину, заявляя о чрезмерном влиянии на нее учения Кришнамурти. В суде адвокат мужа зачитывал длинные отрывки из бесед К. о низком положении индийских женщин, их зависимости от мужа. Но ничего предосудительного выдвинуть не удалось. Нандини проиграла дело, детей у нее забрали. К тому времени она ушла от мужа, ища убежища в доме матери. К. послали телеграмму с известием об исходе дела, на которую он ответил так: «Что бы ни было . – верно.» В Англии распустили ложный слух о том, что К. был соответчиком в деле о расторжении брака. До конца жизни К. чувствовал особую нежность к Нандини. В 1954 году была основана небольшая дневная школа Кришнамурти Бал Ананд для отнятых детей в Бомбее, директором которой стала Нандини.
       Вплоть до начала 1948 года К. не встречался со старшей сестрой Пупул Джаякар. Она работала в социальной сфере с начала 1940 годов, отвечая за развитие и экспорт вытканных вручную индийских тканей, а также ремесленных изделий; впоследствии ее избрали председателем Комитета Фестиваля Индии. Давний друг Индиры Ганди, она стала весьма влиятельной в Индии, когда в 1966 году миссис Ганди стала Премьер – министром. Она обладала более решительным характером, чем Нандини, хотя Нандини потребовалось немало силы, чтобы оставить мужа.
       Среди других членов группы, собравшейся в это время вокруг К., была Сунанда Патвардхан и ее муж Пама, партнер в издательской фирме «Восточный Лонгман» ( не имеет никакого отношения к Пату), и его старший брат Ачут, старый друг К., известный борец за свободу, который в последние два года втянулся в политику. Сунанда имела степень доктора философии в Мадрасской университете и сейчас занималась юриспруденцией. В будущем она выступала в качестве секретаря К. во время его пребывания в Индии, разъезжая вместе с ним, стенографируя дискуссии, которые он проводил с группой. Впоследствии она с мужем поселилась в Висанта Вихар. Еще двумя членами группы были доктор В. Баласундарам, молодой преподаватель в Институте Науки в Бангалоре, который станет директором школы в Долине Риши, и Р. Мадавачари, секретарь Инкорпорации трудов Кришнамурти в Индии, который проживал в Висанта Вихар. Мадавачари обладал юридическим даром Раджагопала, организуя беседы и поездки К. по Индии, редактируя индийские беседы и доводя их до печати.
       К. прибыл в Бомбей через два месяца после Разделения, на севере индусы и мусульмане убивали друг друга. Тем не менее, он побывал в Карачи и Дели, уехав оттуда накануне убийства Ганди 30 января 1948 года (Писали, что когда «свет померк с убийством Ганди, именно к Кришнамурти пришел втайне Джавахарлал Неру со своей острой болью.» К. подтверждал, что в какой–то степени это соответствовало правде, он любил Неру.)
       На севере К. выступал несколько раз, затем дал 12 публичных бесед в Бомбее в период с 1 января по 28 марта 1948 года, которые посетило свыше трех тысяч человек, за которыми последовали частные дискуссии в Висанта Вихар в Мадрасе на протяжении большей части апреля (он говорил леди Эмили, что никогда прежде не работал так напряженно). В каждой беседе он пытался подойти к различным проблемам существования по –новому, но, поскольку аудитория менялась, повторения были неизбежны. В сущности не было различия между его беседами в Индии и других местах. Все новое, рожденное в спокойные военные годы в Охай, вылилось в его трудах, в особенности в «Первой и последней свободе» и «Комментариях к жизни» Вместе с тем, индийская публика была более почтительна, относясь к нему как к божественному гуру.
       В мае К. поехал в Отакамунд, холмистое место в сторону от Мадраса, чтобы полностью отдохнуть. С несколькими друзьями он остановился в доме, известном как Седжемор; по его просьбе к ним присоединились Пупул Джаякар и Нандини Мехта, остановившиеся в близлежащем отеле. Миссис Джаякар зафиксировала ряд случаев в Седжеморе, свидетельствующих о возобновлении «процесса», как это было в Охай, Эрвальде и Пержине. Для обоих сестер это было пугающим испытанием, они в то время еще не знали его так хорошо, вероятно не ведая о том, что случалось раньше.
       К. находился на прогулке с сестрами, когда неожиданно сказался больным, настаивая на возвращении в дом. Он попросил их остаться с ним, не пугаться того, что бы ни произошло, и не звать врача. Он пожаловался на головную боль Через некоторое время он им сказал, что «ухолит» «Лицо его было усталым, перекошенным от боли.» Он спросил кто они и знают ли Нитью. Затем он говорил с Нитьей, сказал им, что тот умер, что он любил его и плакал о нем24.
       Он спросил их, нервничают ли они, но совсем не ждал ответа. Он прекратил звать Кришну вернуться. «Он просил меня не звать его».
       Затем он заговорил о смерти. Он сказал о том, что она так близка – «на волосок от нас» – как легко ему умереть, но он не желает, поскольку должен делать дело. В конце он сказал: "Он возвращается. Разве вы не видите их всех вместе с ним – чистых, нетронутых, незапятнанных, – теперь, когда они здесь, он вернется. Я так устал, а он, словно птица – всегда свеж.» Затем он снова неожиданно становился Кришной.
       Приведенная запись не датирована. Нижеследующая датирована 30 мая 1948 года:
       «Кришна собирался отправиться на прогулку, когда вдруг, как он сказал, почувствовал себя слишком слабым и немного не в себе. Он сказал «Что за боль», схватился за затылок и лег. Несколько минут К., которого мы знали, отсутствовал. В течение двух часов мы наблюдали, какую сильную боль он испытывал. Он страдал так, как мало кто до него. Он сказал, что больно позади шеи. Его беспокоил зуб, вздулся живот, отвердев, и он стонал и прижимал его. Временами кричал. Несколько раз терял сознание. Когда он в первый раз пришел в себя, то попросил: «Закройте мне рот, когда я буду без сознания». Он причитал:» Амма, о – о– о, Боже, дай мне покой. Я знаю, что им надо. Призови его обратно; я знаю, когда наступает предел боли, тогда они возвращают его. Они знают, сколько тело может вынести. Если я стану лунатиком, присматривайте за мной, но вряд ли я стану лунатиком. Они осторожны с этим телом – я чувствую себя таким старым – только часть меня функционирует. Я подобен индийской резиновой игрушке, с которой играет ребенок. Ребенок дает ей жизнь.» Лицо было изнуренным, истерзанным болью. Он сжимал кулаки, слезы текли из глаз. «Я чувствую себя как взбирающийся на гору паровоз. Через два часа он снова потерял сознание. Когда он пришел в себя, то сказал: «Боль ушла. Глубоко внутри мне известно, что произошло. Я заполнен горючим. Бак полон.»
       Затем он начал говорить, описывая то, что видел во время путешествий; он говорил о любви: «Знаете, что такое любовь? Нельзя держать облако в позолоченной клетке. Та боль делает мое тело подобным стали и – о! – таким подвижным, таким гибким, без мысли. Подобно шлифовке, изучению». Пупул Джаякар спросила, могли он прекратить испытывать боль, он ответил: «У вас был ребенок. Можно ли остановить его появление?» Теперь он сидел прямо, скрестив ноги. С лица сошла боль, миссис Джаякар отмечала: «Время остановилось. Глаза закрыты. Губы движутся. Казалось он растет. Чувствовалось, как что–то восхитительное вливается в него. В воздухе была ощутима пульсация, заполнившая помещение. Потом он открыл глаза и спросил: «Что – то произошло. Вы видели что-нибудь? « Мы сказали о том, что почувствовали. Он ответил: «Завтра мое лицо изменится.» Он прилег, а рука упала, словно от перенаполнения. Он сказал: «Я стану, словно дождевая капля – незапятнанным.» Через несколько минут он сообщил, что с ним все в порядке, и мы можем пойти домой.»
       Дважды подобное имело место в июне. 17 июня К. один пошел на прогулку, попросив Пупул и Нандини подождать в его комнате. Вернулся он другим человеком, К. ушел. Он стал говорить, что ему больно внутри; о том, что он горит, как боль разрывает голову. Он сказал: "Знаете, до утра вы его не увидите. Он еще не вернулся.» Он продолжал проверять чувствительность тела, чтобы убедиться, все ли оно с ним. Он сказал: "Я должен вернуться и выяснить, что произошло во время прогулки. Ведь что–то случилось, они побежали обратно, я же не знаю, вернулся ли обратно я. Может, частицы меня остались лежать на дороге.»
       На следующий вечер Пупул и Нандини снова ждали, когда он вернется с прогулки. Вернувшись около семи, он снова был «чужим». Прилег. Он говорил, что горит, полностью горит. Плакал. Он сказал: «Знаете, я выяснил что тогда произошло на прогулке. Он пришел весь, и с полным зарядом. Вот почему я не знал, вернулся ли я. Я ничего не шал. Они жгли меня так, чтобы было больше пустоты. Они хотели видеть, сколько сможет его вместиться.» И снова Пупул и Нандини ощущали пульсирование в комнате, как и вечером 30 мая.
       То, что сестры ничего не знали о том, что происходило в прошлом, придает их свидетельству особую ценность, ведь столько схожего с тем, что отмечали в Охай, Эрвальде и Пержине, – частая потеря сознания от боли, Благоговение тела перед Кришной, страх вернуть его обратно, понимание того, что боль отпустит, если только Кришна вернется, но тогда остановится и сам «процесс». Затем упоминание о близости смерти (в Эрвальде, когда внезапно зазвонили колокола церкви в момент «отсутствия» Кришны, тело подверглось такой агонии, что Кришне пришлось вернуться. Впоследствии, по словам леди Эмили, он говорил: «Это было очень близкое приближение. Практически колокола звонили по мне)». Из записей Пупул Джаякар следует, что кроме К. присутствовали и кто–то еще, как и в остальных случаях: и «они», которые были очень осторожны с телом, – вероятно, те же самые «они», которые вернулись в первом упомянутом Пупул случае, – чистые, нетронутые, незапятнанные.» Присутствовал также «он», кто пришел «полностью» во время прогулки 17 июня, «с полным зарядом». Существо, лежавшее на кровати в агонии, «горело», создавая больше пустоты, чтобы больше «его» вошло в К. или его тело.
       Итак, теперь можно различить три сущности, не считая множества, называемого словом «они» – существо, оставленное чтобы терпеть боль тела, уходящий и возвращающийся К., и таинственный «он». Были ли эти сущности разными аспектами сознания К. или отдельными существами? Увы, единственный, кто мог бы пролить свет, сам К., не помнил ничего о том, что происходило в Ооти, равно как и о протекавшем ранее «процессе». Поскольку он был вне тела, то это неудивительно. Он всегда осознавал, что защищен кем-то или чем-то; и он верил, что такая защита распространялась на всех, кто его сопровождал. Откуда же защита исходила, он сказать не мог. Важнее всего то, что из этого сообщения мы узнаем, что над телом К. все еще велась подготовительная работа.
       После Ооти К. проводил беседы в разных уголках Индии, посетил свои школы в Раджхате и Долине Риши. Он не возвращался в Охай вплоть до апреля 1949 года, отсутствовав в течение 19 месяцев.      

Hosted by uCoz